На вопросы «Евразийского обозрения» отвечает Александр Королев, заместитель директора Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ ВШЭ.

1. Зачем России вообще нужна АТЭС? Есть ли от нее реальная польза?

Для России АТЭС имеет значение прежде всего как один из немногих международных механизмов, который позволяет одновременно работать с крупнейшими экономиками Азиатско-Тихоокеанского региона, не вступая в жесткую институциональную зависимость от какого-либо одного центра силы. Это особенно важно сейчас, когда российская внешняя торговля и экономические связи объективно сместились в сторону Азии.

При этом было бы неправильно ожидать от АТЭС эффекта, характерного для интеграционных объединений. АТЭС не является таможенным союзом, зоной свободной торговли или организацией с наднациональными органами. Ее решения принимаются на основе консенсуса и реализуются добровольно. Поэтому практическая польза АТЭС заключается прежде всего в возможности России влиять на формирование экономических правил в регионе, снижать транзакционные издержки и обеспечивать доступ к азиатским рынкам.

И здесь польза вполне реальная. В АТЭС входят 21 экономика, на которые приходится около 60% мирового ВВП и почти половина мировой торговли. Для России это площадка, где одновременно представлены Китай, США, Япония, Республика Корея, Австралия, Канада, крупнейшие экономики АСЕАН и другие страны АТР. Причем Россия сохраняет там статус полноправного участника, несмотря на резкое ухудшение отношений с Западом.

Особенно важно это после 2022 года. Российский экспорт и импорт стали гораздо сильнее зависеть от азиатского направления. Китай превратился в крупнейшего торгового партнера России, существенно выросло значение Индии и ряда государств Юго-Восточной Азии. Поэтому АТЭС для Москвы перестал быть периферийной площадкой, связанной преимущественно с политикой «поворота на Восток».

Россия может использовать АТЭС для продвижения вопросов транспортной связанности, цифровизации торговли, электронных таможенных процедур, энергетического сотрудничества и устойчивости цепочек поставок. Развитие коридора Север — Юг и евразийских маршрутов в сторону Китая и Юго-Восточной Азии требует не только физической инфраструктуры, но и совместимых таможенных процедур, электронных документов, механизмов страхования и расчетов.

Таким образом, ценность АТЭС более системная. Это площадка, позволяющая России оставаться частью азиатского экономического пространства и влиять на отдельные элементы его институциональной архитектуры.

2. На чем будет делать акценты Путин в своем выступлении в Шэньчжэне?

Я бы ожидал, что Владимир Путин будет говорить в Шэньчжэне прежде всего об экономической архитектуре формирующегося многополярного мира, а уже затем непосредственно об АТЭС. Китай задал для своего председательства тему строительства Азиатско-Тихоокеанского сообщества ради общего процветания и определил три приоритета: открытость, инновации и сотрудничество. Россия заинтересована показать, что эти принципы совместимы с ее представлением о более широкой евразийской экономической архитектуре.

Первый акцент, скорее всего, будет сделан на недопустимости фрагментации мировой экономики. Россия заинтересована в том, чтобы санкции, экспортный контроль и политически мотивированные торговые ограничения не превращались в универсальный инструмент формирования международных экономических отношений. В АТЭС этот аргумент можно представить как более общий вопрос устойчивости глобальных цепочек поставок.

Второй акцент будет связан с региональной связанностью. Россия располагается между крупнейшими экономическими пространствами Европы и Азии и заинтересована в развитии железнодорожных, морских и мультимодальных маршрутов. Москва, вероятно, будет продвигать более широкое понимание связанности. Речь идет не только о строительстве портов и железных дорог, но и о совместимости правил (таможенные процедуры, электронные документы, стандарты, платежами и страхование).

Третий блок связан с цифровой экономикой и искусственным интеллектом. Это естественная тема именно для Шэньчжэня, одного из крупнейших технологических и производственных центров Китая. Для России здесь есть возможность предложить собственную повестку, связанную с цифровизацией торговли, искусственным интеллектом, энергетикой для дата-центров и технологическим сотрудничеством.

Еще одна тема, вероятно, будет энергетической. Азиатские экономики нуждаются в больших объемах относительно дешевой и стабильной энергии, одновременно проводя энергетический переход. Россия может предлагать прагматичный подход, включающий газ, атомную энергетику, гидроэнергетику и традиционные источники энергии наряду с низкоуглеродными технологиями.

Наконец, важнейшим политико-экономическим тезисом станет сопряжение различных интеграционных проектов. Здесь и возникает Большое Евразийское партнерство, которое рационально представлять как принцип совместимости различных интеграционных пространств.

3. Не лучше ли сначала заниматься проблемами ЕАЭС, а не продвигать Большое Евразийское партнерство через АТЭС?

У ЕАЭС существуют серьезные внутренние противоречия и ограничения, но сам он продолжает функционировать как достаточно глубокая форма экономической интеграции. Проблема скорее в том, что его потенциал ограничен внутренним рынком пяти государств и различиями во внешнеэкономических интересах участников. Более того, сама экономика ЕАЭС в качестве общего рынка объективно встроена в более крупные пространства. Китай является одним из главных внешних экономических партнеров государств ЕАЭС, Иран имеет растущее значение, Индия становится все более важным направлением, а Юго-Восточная Азия постепенно превращается в стратегический рынок.

Поэтому Большое Евразийское партнерство имеет смысл только в том случае, если понимать его как внешний контур его развития. ЕАЭС обеспечивает внутреннюю экономическую интеграцию, сопряжение с Китаем, Ираном, государствами Центральной и Южной Азии создает более широкое евразийское пространство, а АТЭС дает России возможность обсуждать отдельные элементы этой архитектуры с крупнейшими экономиками АТР.

Но здесь есть реальный риск. Россия действительно может начать производить новые концепции быстрее, чем решать существующие проблемы. Если одновременно продвигать Большое Евразийское партнерство, развивать ЕАЭС, ШОС, БРИКС, транспортные инициативы и новые механизмы расчетов, но сохранять проблемы с таможенным транзитом, платежами и инфраструктурой, возникает институциональная перегрузка.

Поэтому правильная стратегия должна быть двухуровневой: устранение конкретных барьеров внутри ЕАЭС и одновременно его внешнее сопряжение с другими экономическими пространствами.

4. Может ли Китай использовать АТЭС в собственных интересах так же, как, по сути, использовал ШОС?

Китай, безусловно, будет использовать председательство для продвижения собственной экономической повестки. Но превращение АТЭС в китайский инструмент значительно сложнее, чем влияние Пекина на ШОС. Главное отличие состоит в составе участников. В АТЭС присутствуют США, Япония, Республика Корея и крупные экономики АСЕАН, поэтому китайская повестка постоянно сталкивается с интересами других центров силы.

Кроме того, АТЭС принципиально отличается от ШОС по своей природе. ШОС исторически формировалась вокруг проблем безопасности и политического взаимодействия в Евразии, причем Китай является ее крупнейшей экономикой. АТЭС создавался как экономический форум, ориентированный на либерализацию торговли, инвестиции и региональную интеграцию.

Поэтому Китай вряд ли заинтересован в том, чтобы буквально «подчинить» себе АТЭС. Гораздо эффективнее сделать собственные приоритеты максимально совместимыми с повесткой форума. Именно поэтому открытость, инновации и сотрудничество выглядят нейтрально. Но внутри этой рамки Китай будет продвигать конкретные интересы: цифровую торговлю, региональные цепочки производства, технологическое сотрудничество, инфраструктурную связанность, искусственный интеллект и идею будущей зоны свободной торговли Азиатско-Тихоокеанского региона.

5. Насколько вероятна встреча Трампа, Путина и Си? Что от нее можно ожидать?

Наиболее вероятен контакт Владимира Путина и Си Цзиньпина. Встреча Путина и Трампа также возможна, если Трамп будет присутствовать. А вот трехсторонняя встреча остается значительно менее определенной. Для Трампа такой формат означает необходимость одновременно учитывать позицию Китая по российско-украинскому конфликту. Для Путина это возможность вести разговор с Трампом в присутствии Си, но существует риск, что двусторонняя российско-американская повестка растворится в американо-китайском противостоянии. Для Си такой формат выгоден с точки зрения демонстрации центральной роли Китая, но Пекину не обязательно нужна встреча, которая будет выглядеть как попытка совместного давления на Москву.

Если трехсторонняя встреча все же состоится, я бы не ожидал от нее конкретного соглашения. Скорее всего, это будет политический сигнал и попытка обозначить несколько направлений дальнейшего диалога. Поэтому «дух Шэньчжэня», если такая формула вообще появится, будет иметь смысл только в том случае, если за ним последуют конкретные контакты.

Что касается Украины, я бы не ожидал, что она автоматически станет главной темой. АТЭС не является площадкой для переговоров по Украине, а Трамп заинтересован одновременно в отношениях с Китаем, прежде всего в торговле, технологиях и стратегической стабильности. Украина, скорее всего, останется важной темой, но не обязательно будет центральной.

Для Трампа смысл встречи с Путиным может заключаться в проверке возможности более широкой нормализации российско-американских отношений. Для Путина важен сигнал, что Россия не изолирована и не является объектом коллективного давления. Для Си важнее всего показать, что без Китая невозможно построить устойчивую архитектуру международных отношений.

Поэтому наиболее значимым результатом может оказаться не «большая сделка», а появление канала общения между тремя крупнейшими державами.

6. Как в АТЭС могут воспринять заявление Путина о «зеркальных мерах» и Тихоокеанском флоте? Может ли это быть вкладом в безопасность судоходства и фактором сдерживания США?

Заявление Путина 12 августа было сделано в конкретном контексте. Речь шла о возможном захвате российских торговых судов и о том, что Россия будет отвечать «зеркально». При этом Путин подчеркнул, что ответ необязательно должен последовать в той же акватории и может быть осуществлен там, где Москва сочтет это целесообразным, включая зону ответственности Тихоокеанского флота.

Это существенно больше, чем обычная угроза ответить на конкретный инцидент. Смысл заявления заключается в создании неопределенности относительно географии возможного ответа. Потенциальный противник должен учитывать, что воздействие на российское торговое судоходство в одной части мира может привести к последствиям в другой.

Но я бы не трактовал это как прямое обещание России обеспечивать безопасность всей мировой торговли в Тихом океане. Такой вывод был бы слишком сильным. Россия не заявляла о готовности выполнять функции международного гаранта свободы судоходства.

Однако косвенный эффект для безопасности морских перевозок действительно возможен. Если государство демонстрирует способность защищать собственные торговые суда и готовность отвечать на попытки их захвата, оно повышает цену подобных действий. Это классическая логика сдерживания.

Для АТЭС эта тема особенно чувствительна. Экономическая модель Азиатско-Тихоокеанского региона основана на огромных объемах морской торговли. Поэтому угрозы торговому судоходству, блокада портов, захват коммерческих судов или использование морских коммуникаций как инструмента давления непосредственно затрагивают экономическую повестку форума.

Что касается США и Китая, заявление Путина само по себе вряд ли способно заставить Вашингтон отказаться от военного сценария. Американо-китайское соперничество определяется гораздо более фундаментальными факторами: Тайванем, балансом военно-морских сил, технологической конкуренцией, системой американских союзов в Индо-Тихоокеанском регионе и развитием китайского военного потенциала.

Но заявление действительно имеет определенное сдерживающее значение. Оно показывает Вашингтону, что потенциальный конфликт с Китаем не обязательно останется локализованным в Тайваньском проливе или Южно-Китайском море. Россия обладает Тихоокеанским флотом, энергетическими ресурсами, Северным морским путем и значительным военно-экономическим потенциалом. В случае серьезного кризиса между США и Китаем российский фактор нельзя будет просто вынести за скобки.

При этом речь не обязательно идет о том, что Россия вступит в конфликт на стороне Китая. Для стратегического сдерживания это и не требуется. Достаточно создать у Вашингтона понимание, что военная эскалация может иметь последствия за пределами первоначального театра конфликта.

Для самого АТЭС это создает важную связку. Россия может одновременно говорить о свободе торговли, устойчивости цепочек поставок и недопустимости их политизации и демонстрировать, что за этими принципами стоят не только экономические аргументы, но и способность государств защищать свои коммуникации. В случае грамотной дипломатической подачи это позволит Москве представить себя одним из государств, заинтересованных в сохранении устойчивости азиатских торговых маршрутов.

Именно здесь находится наиболее сильная российская позиция перед Шэньчжэнем: не пытаться конкурировать с Китаем или США за право определять всю архитектуру АТР, а последовательно доказывать, что без России невозможно обеспечить устойчивую евразийскую связанность, энергетическую безопасность и надежность значительной части торговых коммуникаций между Европой и Азией.