20 июля в Москве прошёл третий раунд стратегического диалога глав МИД России и КНДР. На первый взгляд − очередной дипломатический эпизод в отношениях Москвы и Пхеньяна. Однако контекст российско-северокорейских отношений гораздо шире обычной двусторонней дипломатии. Почему для Москвы Пхеньян − не столько экономический партнёр, сколько важный военно-политический союзник? Почему для КНДР Россия — не замена Китаю, а альтернатива полной опеке Пекина? И как российско-северокорейский договор 2024 года становится новым элементом архитектуры безопасности Северо-Восточной Азии − в колонке Романа Тарантул, кандидата политических наук, регионального представителя информационного агентства «Большая Евразия» и научного сотрудника Центра прикладного востоковедения ДВФУ.

Не только дипломатия

19–20 июля министр иностранных дел КНДР Чхве Сон Хи посетила Москву, где была принята Президентом России Владимиром Путиным и провела переговоры с министром иностранных дел РФ Сергеем Лавровым. Формально визит можно было бы рассматривать как очередной дипломатический контакт Москвы и Пхеньяна, однако в более широком контексте он стал уже третьим раундом стратегического диалога глав внешнеполитических ведомств России и КНДР.

Этот формат был запущен в ноябре 2024 года как один из практических итогов июньского саммита глав РФ и КНДР в Пхеньяне. При этом регулярное взаимодействие глав МИД − далеко не единственный результат встречи лидеров двух стран. За прошедшие два года российско-северокорейские отношения вышли из режима политических жестов и символических сигналов и начали превращаться в устойчивую институциональную систему. Основой новой архитектуры стал Договор о всеобъемлющем стратегическом партнёрстве, подписанный в 2024 году. Документ получил практическое наполнение уже не только в форме официальных контактов, но и в виде военно-политического взаимодействия, включая участие северокорейских военнослужащих в поддержке России на украинском направлении.

Стороны начали и реализацию давнего инфраструктурного проекта − автомобильного моста через пограничную реку Туманную. Сам мостовой переход пока не сдан в эксплуатацию, однако факт его ускоренного строительства показывает, что сближение Москвы и Пхеньяна уже давно вышло за рамки дипломатических заявлений.

Отдельным направлением двустороннего сотрудничества становится трудовая миграция. Сообщения СМИ о привлечении северокорейских рабочих в Россию уже перестали быть единичными, несмотря на то что этот трек находится в зоне санкционных ограничений ООН и односторонних мер отдельных государств. Более того, санкционные риски затрагивают не только саму КНДР, но и российских предпринимателей − в апреле 2024 года Сеул ввел односторонние ограничения против российских компаний и физических лиц, в действиях которых усмотрел содействие в отправке северокорейских рабочих в Россию. Наличие столь пристального международного внимания к этому вектору экономического сотрудничества делает его особенно показательным. Москва и Пхеньян, по всей видимости, готовы искать практические решения и точки соприкосновения даже там, где контакты оказываются политически чувствительными и потенциально санкционно уязвимыми.

Экономика не главное

Однако экономическую составляющую российско-северокорейских отношений не стоит переоценивать. Для Москвы Пхеньян не является и в обозримой перспективе едва ли сможет стать торговым или инвестиционным партнёром первого или даже второго ряда. Экономика КНДР несопоставимо мала по сравнению с российской, уступая ей по размеру ВВП примерно в 70-80 раз. Объём двусторонней торговли также крайне ограничен. По итогам 2024 года, согласно заявлениям представителей Ассоциации экспортёров и импортёров РФ, торговля двух стран достигла лишь около $34 млн, что составляет не более пяти тысячных процента от общего объёма внешней торговли России.

Удивительно, что и для Северной Кореи, несмотря на малые по сравнению с Россией масштабы её экономики, торговля с Москвой не играет решающей роли. Казалось бы, РФ для Пхеньяна должна быть экономическим партнёром первого порядка − крупная экономика, общая граница, политически дружественный режим. Однако на практике ключевым внешнеэкономическим партнёром КНДР уже много лет является Китай. По данным Агентства по содействию торговле и инвестициям Республики Корея, которое в экспертных кругах считается одним из наиболее верифицируемых источников статистики по внешней торговле КНДР, в 2024 году внешнеторговый оборот Северной Кореи оценивался примерно в $2,7 млрд, из которых около 98% обеспечивал Китай. Как итог − Россия может быть для Пхеньяна дополнительным экономическим партнёром, но заменить Китай в экономической системе Северной Кореи она не способна. Более того, слишком активные попытки Москвы занять место Китая в экономических связях с КНДР едва ли могут быть с энтузиазмом встречены в Пекине.

Так что же главное?

Возникает закономерный вопрос − зачем вообще нужен союз двух стран, которые экономически не способны стать друг для друга ключевыми партнёрами? Ответ прост – ценность заключается не в торговле, а в политике, символическом весе и новом компоненте архитектуры международной безопасности в Азии.

Для России КНДР, по сути, стала партнером, который в период действующего вооружённого конфликта оказался готов подписать договор с прямым обязательством оказать военную и иную помощь. При этом Пхеньян на практике продемонстрировал готовность к военно-политическому взаимодействию, предоставив военнослужащих для поддержки России в боевых действиях на территории Курской области.

В этом контексте не стоит забывать, что КНДР де-факто обладает ядерным оружием, хотя международно-правовой статус ядерной державы за ней не признан. Кроме того, это страна с многочисленной армией и развитой мобилизационной системой. Да, уровень её военных технологий вызывает много вопросов, однако практика показывает, что Пхеньян готов использовать свой военный ресурс без серьёзной оглядки на реакцию мирового сообщества.

В итоге для Москвы российско-северокорейские отношения в целом и договор 2024 года в частности демонстрируют способность формировать устойчивые военно-политические связи за пределами постсоветского пространства. Да, к КНДР многие относятся с оговорками, скепсисом или даже сарказмом. Но факт остаётся фактом − Пхеньян готов действовать и оказывать помощь в то время, когда многие традиционные партнеры ведут себя осторожно и предпочитают избегать прямого вовлечения в конфликт.

Для КНДР отношения с Россией также значимы прежде всего с внешнеполитической точки зрения. После распада СССР Северная Корея всё сильнее втягивалась в орбиту китайского влияния − сначала экономического, а затем и политического. Изменить эту зависимость в экономике крайне сложно не только из-за санкций, но и по чисто географическим и инфраструктурным причинам. Китай и КНДР объединяют более 1,4 тыс. км общей границы, свыше двух десятков различных погранпереходов, развитая железнодорожная и автомобильная логистика, трансграничные мосты и сложившиеся каналы приграничной торговли. С Россией же КНДР имеет лишь 17 км общей границы по реке Туманной, один железнодорожный переход с мостом 1959 года постройки и одноколейной дорогой, и один пока не запущенный в эксплуатацию автомобильный мост. Поэтому Россия в этой конструкции не заменяет Китай, а скорее расширяет пространство для политического манёвра. Москва становится для КНДР вторым крупным центром опоры, позволяющим снизить зависимость от Пекина хотя бы в политической и военно-стратегической плоскости.

Более того, отношения с Россией де-факто повышают международно-политический статус Пхеньяна. Несмотря на несопоставимо больший масштаб России, именно КНДР оказалась стороной, способной оказать Москве практическую военно-политическую помощь. В международной архитектуре это позволяет Пхеньяну выходить из неформальной роли малой страны и объекта интересов крупных игроков и претендовать на статус самостоятельного субъекта, способного не только получать внешние гарантии, но и самому становиться актором мировой политики.

В итоге КНДР предстаёт уже как полноценный участник международной конфигурации в Северо-Восточной Азии. С одной стороны, Пхеньян, несмотря на давно действующие в отношении него санкции, остаётся в тесной торгово-экономической связке с Китаем. С другой − демонстрирует работоспособность военно-политического союза с Россией. Именно это сочетание делает российское направление для Пхеньяна особенно ценным: оно не отменяет китайский фактор, но позволяет Северной Корее не оставаться в его полной тени.

При этом и Москва, и Пхеньян, по всей видимости, вполне трезво оценивают реальное место двустороннего сотрудничества в собственной внешней политике. Это видно даже по структуре Договора о всеобъемлющем стратегическом партнёрстве 2024 года. Содержательный корпус договора фактически включает 21 статью, из которых 14 посвящены вопросам политики, безопасности и международной координации. Прикладное экономическое и отраслевое значение имеют лишь 5 статей, и лишь две относятся к гуманитарно-информационному блоку. Такое наполнение договора наглядно показывает, что в двусторонних отношениях Москвы и Пхеньяна экономика безусловно присутствует, но явно не является смысловым центром сотрудничества.

Треугольник без одной стороны

Важно помнить, что КНДР исторически умеет маневрировать между крупными игроками − Китаем, США, СССР, а теперь и Россией. Северокорейская дипломатия десятилетиями строилась на способности повышать собственную стратегическую цену, используя как общие интересы, так и противоречия внешних центров силы. В нынешней конфигурации Пхеньян продолжает ту же линию − он не отказывается от китайской опоры, но усиливает собственные позиции за счёт сближения с Москвой.

При этом Китай для КНДР — не только торговля, логистика и экономическое жизнеобеспечение. Пекин и Пхеньян ещё с 1961 года связаны полноценным военно-политическим договором. Причём статья 2 данного договора содержит практически такую же твердую формулу взаимной помощи, как и российско-северокорейский договор 2024 года. Если убрать дополнительный юридический контекст, её смысл сводится к тому, что в случае, если одна из сторон подвергнется вооружённому нападению и окажется вовлечённой в состояние войны, другая сторона немедленно окажет ей военную и иную помощь всеми средствами, находящимися в её распоряжении.

Важно отметить, что в мире не так много военных договоров, которые содержат столь категоричные формулировки о взаимной помощи, как договоры КНДР с Россией и Китаем. В обоих случаях речь идёт не просто о консультациях, политической поддержке или помощи по мере возможности, а о прямом обязательстве оказать военную и иную помощь всеми имеющимися средствами в случае вооружённого нападения на одну из сторон.

Для сравнения, договор Североатлантического альянса формулирует обязательства иначе. Статья 5 договора о НАТО говорит, что в случае вооружённого нападения на одну из сторон каждая из сторон оказывает помощь путём «такого индивидуального или совместного действия, которое сочтёт необходимым». То есть договор оставляет государствам пространство для политического и процедурного решения.

Сходная логика присутствует и в договоре США с Республикой Корея, которую часто рассматривают как главного военно-политического оппонента КНДР. В документе сказано, что в случае вооружённого нападения в Тихоокеанском регионе каждая сторона будет действовать для противодействия общей опасности «в соответствии со своими конституционными процессами».

Это делает положение КНДР на мировой арене во многом уникальным. Одна из самых изолированных стран мира одновременно обладает одной из наиболее плотных систем внешних военных гарантий − действующие договоры о военной помощи сразу с двумя постоянными членами Совета Безопасности ООН.

При этом показательно, что сами Россия и Китай подобного договора о взаимной военной помощи между собой не имеют. Москва и Пекин последовательно избегают оформления отношений в классический военный союз, предпочитая говорить о стратегическом партнёрстве, координации и совпадении интересов. Пхеньян же, напротив, оказывается в положении государства, связанного прямыми военно-политическими обязательствами сразу с обеими державами.

Таким образом, сравнительно небольшая по масштабам территории и экономики КНДР оказывается участником уникальной военно-политической конфигурации в Северо-Восточной Азии. Она напоминает треугольник, в котором не хватает одной стороны − полноценного договора о взаимной военной помощи между Россией и Китаем.

При этом, несмотря на некоторые неловкости с евклидовой геометрией, сама конфигурация такого треугольника выглядит достаточно устойчивой. Да, отношения Москвы и Пекина не оформлены как военный союз, однако они остаются прочными и стабильными. Отношения же Пхеньяна с двумя крупными соседями закреплены договорами с жёсткими формулировками о взаимной помощи. Один из них действует уже 65 лет, и видимых предпосылок к его расторжению нет. Второй, российско-северокорейский, по историческим меркам совсем новый, но уже получил практическое военно-политическое наполнение.

Конструкция в СВА

Итак, мы подходим к вопросу об архитектуре безопасности в Северо-Восточной Азии. Здесь возникает важный парадокс. И китайско-северокорейский договор 1961 года, и российско-северокорейский договор 2024 года по своему тексту выглядят достаточно жёстко. Оба документа содержат прямые формулировки о военной и иной помощи в случае вооружённого нападения на одну из сторон и могут создавать впечатление факторов дополнительной эскалации в Азии.

Однако в логике региональной безопасности эта конструкция с большой долей вероятности будет работать иначе. Северо-Восточная Азия по-прежнему остаётся одним из самых конфликтогенных регионов мира. Здесь сходятся интересы Южной и Северной Кореи, исторические противоречия между Китаем, Кореей (в историческом понимании термина) и Японией, американские военные гарантии Сеулу и Токио, ядерная программа КНДР и ряд других факторов. В таких условиях экономически отстающая и долгое время находящаяся под санкционным давлением КНДР может восприниматься как потенциально уязвимый объект внешнего давления.

При этом сам Пхеньян в последние годы всё заметнее демонстрирует оборонительную логику своего развития. Это и физическое разрушение межкорейских коммуникаций, и усиление пограничной инфраструктуры, и строительство укреплений в глубине территории. Всё это не делает КНДР миролюбивым государством, но показывает, что главная задача Пхеньяна − выживание собственной политической системы. В этой логике внешние военные гарантии России и Китая существенно повышают цену возможной силовой провокации против КНДР, а значит и снижают стимулы для внешних игроков проверять устойчивость северокорейского режима силовым путём.

Российско-северокорейский договор 2024 года в этой конфигурации играет особенно важную роль. Договор КНДР с Китаем в этом году отмечает 65 лет, и его статья о взаимной помощи ни разу не была проверена на практике. Поэтому для части внешних наблюдателей он может выглядеть как артефакт холодной войны. Российско-северокорейский договор, напротив, исторически свеж и наполнен военно-политической практикой. Причём это наполнение проявилось в форме поддержки со стороны Пхеньяна в адрес Москвы. Следовательно, в отношениях России и КНДР существует уже не только юридическое обязательство, но и логика политической взаимности. Пхеньян получает основания рассчитывать, что при возникновении серьёзного кризиса его поддержка России будет учтена и в обратном направлении.

Именно поэтому новую конфигурацию военно-политических связей Пхеньяна, дополненную договором с Москвой, не стоит автоматически рассматривать как вызов безопасности в Азии. С большей вероятностью она выступает и элементом стабилизации обстановки через повышение цены конфликта и уравновешивание баланса сил в Северо-Восточной Азии.

Пугает или сдерживает?

Российско-северокорейские отношения уже нельзя описывать как ситуативное сближение двух стран, оказавшихся под давлением Запада. За последние два года они превратились в устойчивую военно-политическую связку с регулярными дипломатическими контактами, практическим военным наполнением, инфраструктурными проектами и собственной региональной функцией.

Для Москвы Пхеньян — не экономический партнёр первого ряда, а явный союзник, демонстрирующий способность России формировать военно-политические связи за пределами постсоветского пространства. Для Пхеньяна Москва — не замена Пекину, а второй центр опоры, позволяющий расширять пространство манёвра и повышать собственную международно-политическую субъектность.

Именно поэтому российско-северокорейский договор 2024 года стоит рассматривать не только как вызов, но и как элемент новой архитектуры безопасности в Северо-Восточной Азии. Он повышает цену возможного силового сценария против КНДР, усиливает логику сдерживания и встраивает Пхеньян в более сложную конфигурацию баланса сил. Говоря простыми словами, текст договора может пугать, но именно поэтому он способен и сдерживать.

Роман Тарантул
Кандидат политических наук, научный сотрудник
Центра азиатских исследований ДВФУ